Джеймс Купер - Сатанстое [Чертов палец]

— Но ведь озеро было покрыто английскими судами!

— Английскими судами, на которых везли раненых или беглецов! Разве гурон их побоится? А судов что ему бояться? Суда ни глаз, ни ушей не имеют, суда не убивают!

— Нет, но те, что были на них, могли и видеть, и слышать, и убить, и окликнуть чужую, незнакомую лодку?

— А моя лодка тоже была чужая, незнакомая — и прошла!

Несомненно, что лодка с несколькими гуронами могла пройти несравненно быстрее, чем наша, на которой была всего одна пара весел; возможно было, что, высадившись у форта Уильям Генри, индейцы могли прийти сюда раньше нас. Но как могли они найти сюда дорогу? Как могли они отыскать нашу хижину?

Эти вопросы я задал онондаго.

— Вы не знаете индейцев, — повторил он опять. — Видели вы коня, павшего в лесу? Когда он пал, воронов не было, а потом их слетелась целая туча. Так и индейцы. Теперь везут раненых. Индеец сторожит в лесу, ему нужны скальпы; он их любит. Теперь весь лес полон гуронами до самого Альбани. У англичанина сердце упало низко — у индейца оно теперь прыгает высоко. Скальпы — это так заманчиво; они только об этом и думают!

Тем временем Гурт и Дирк уже принялись за ужин; я, войдя в хижину, сел с ними, но после разговора с Сускезусом у меня пропал аппетит.

За ужином я сообщил товарищам об открытии онондаго.

— Если здесь недавно были гуроны, то эти хитрые дьяволы не задели ни одной былинки; но нет ничего невозможного в том, что они теперь бродят повсюду, рассчитывая добыть скальпы в маленьких отрядах, конвоирующих раненых офицеров!

— Если так, то Бельстрод рискует попасть им в руки!

— Я надеюсь, что его уже успели доставить в Равенснест, где он будет в полной безопасности! Во всяком случае, такой опытный краснокожий, как наш онондаго, едва ли ошибается.

— Теперь уже слишком поздно идти куда-нибудь, — сказал Дирк, — придется заночевать здесь. Да и нам лично не грозит никакой опасности, иначе бы нас об этом предупредила Доротея. Как видишь, Корни, мы выбрались из этой свалки без единой царапины.

В сущности, Дирк был прав. Было уже почти совсем темно, и мы, посоветовавшись с онондаго, решили переночевать в хижине. Обыкновенно индейцы и негры ночевали под навесами, пристроенными снаружи к дому, но сегодня все забрались в хижину и крепко забаррикадировали дверь.

Не прошло получаса, как все мы спали крепким сном. Мы улеглись в девять часов вечера, а в два часа ночи Сускезус осторожно разбудил меня. Несмотря на то, что в хижине еще было совсем темно, я все-таки увидел, что только индеец был на ногах, все остальные спали.

Разбаррикадировав дверь, он вышел, сделав лишь знак следовать за ним. Снова тщательно заперев двери, я вышел за онондаго, который, отойдя шагов на пятнадцать или двадцать от жилища, остановился.

— Здесь хорошее место, — сказал он, — раскройте свои уши!

Но кругом было тихо и темно; казалось, ничто не шелохнется под этими темными сводами девственного леса.

— Я ничего не слышу! — шепнул я Сускезусу.

— Скоро услышите; я лежал и вдруг услышал дважды, а теперь услышите и вы!

Действительно, почти в тот же момент и я услышал страшный человеческий крик, крик, леденящий душу, которого я никогда не мог забыть. Вопль, протяжный стон, в котором можно было различить слово: «Спасите!..»

— Боже мой, кто-то зовет на помощь! Разбудим товарищей и поспешим на помощь!

— Пойдемте, — сказал онондаго, — но звать никого не надо! Двое лучше, чем четверо… Подождите минуту!

Я ждал, напрягая слух, пока Сускезус сбегал в хижину и вернулся оттуда с нашими карабинами, затем легким, неслышным шагом, едва касаясь земли, быстро, но осторожно пошел по направлению юго-запада, откуда донесся крик.

Онондаго просил меня избегать даже малейшего шума. Я не в состоянии был говорить, до того был взволнован и встревожен; я старался ступать след в след за своим проводником.

Так мы прошли с полмили. Сускезус остановился и шепнул:

— Здесь, недалеко где-то, подождем!

Мы притаились под нижними ветвями трех молодых елей, столь густых, что с десяти шагов нас под ними нельзя было бы заметить. Мы присели на ствол упавшего дерева, и я заметил, что индеец держит курок на взводе; я последовал его примеру.

— Хорошо! — одобрил Сускезус — Теперь слушайте!

Почти в тот же момент я услышал слабый, подавленный стон, ясно говоривший о человеческих страданиях. Я хотел было вскочить и броситься на помощь, но Сускезус силой удержал меня.

— Ничего сделать нельзя, сиди смирно! Воин всегда знает, когда надо действовать и когда надо затаиться!

— Но разве ты не слышал этого стона? Человек мучается возле нас!

— Ну и что же? Бледнолицые всегда стонут, и страдание всегда вырывает у них вопли.

— Так ты думаешь, что это бледнолицый, может быть, кто-нибудь из наших? Если я еще раз услышу стон, я не выдержу!

— Зачем вести себя как скво? Что такое несколько стонов? Индеец никогда не издает ни стона, ни жалоб на тропе войны!

Я готов был крикнуть, сорваться и спешить на помощь, но Сускезус зорко следил за мной и силой удержал меня. Трижды слышал я этот страшный стон, и последний, как мне казалось, раздался совсем близко от меня; раз мне даже послышалось слово: «Воды! '«

Два мучительных, невыносимо мучительных часа просидели мы на стволе упавшего дерева, дожидаясь рассвета. Наконец слабый свет проник сквозь густую листву деревьев, и появилась возможность разглядеть предметы вокруг себя. Сускезус, прежде чем выйти из-под прикрытия, осторожно огляделся кругом, затем высунул голову вперед, и вдруг из его уст вылетело чуть слышное восклицание «Хуг!», столь обычное у индейцев.

Из этого я заключил, что он увидел что-то необычайное; я вылез за ним из-под елей, и он молча указал мне рукой, в каком направлении следовало смотреть.

Какое страшное, возмутительное зрелище предстало в этот момент моим глазам! Верхушки двух молодых сосен были силою согнуты книзу, и к каждой из них была привязана одна из рук несчастного мученика, после чего верхушки выпустили, — и жертва повисла в воздухе на высоте более пятнадцати футов над землей. Он был уже мертв, но когда его так распинали, он был еще жив, и это его стоны раздирали мне душу! Он висел ко мне спиной, и я не мог видеть его лица. Кроме того, из головы его обильно лилась кровь, что заставило меня предположить, что он был скальпирован.

— Вы видите, гуроны были здесь! — сказал Сускезус и указал мне на ногу повешенного: это была нога чернокожего!

Я обежал вокруг и заглянул в лицо несчастного. Это был Петер, неф Тен-Эйка. Каким образом он попал в руки гуронов? В хижине, застигнутый ими врасплох, или в лесу, когда он нес провизию землемерам, — так и осталось неизвестным.